Есть снимки из космоса, которые неудобно показывать на уроках истории в Ташкенте и Нур-Султане. На них видно, как береговая линия Арала ведёт себя странно: при советской власти она отступает медленно, почти терпеливо. А после 1991 года — срывается в пропасть.

Это не интерпретация. Это физика.

Если смотреть на цифры без идеологии, картина выходит неудобная. За всё время существования СССР — с 1960 по 1990 год — уровень воды в Аральском море упал примерно на 15 метров: с отметки 53,40 м до 38,24 м. Три десятилетия советской индустриализации, хлопковых монокультур, ирригационных каналов — минус пятнадцать метров.

А потом СССР исчез. И за следующие десятилетия уровень воды в Малом, Северном Арале упал ещё примерно на 20 метров. Средняя глубина — около 8,7 метра.

Больше. Быстрее. Уже без Москвы.

Это не значит, что советская система была невиновна. Она виновна — в запуске процесса, в колоссальном заборе воды из Амударьи и Сырдарьи ради хлопка, в том, что превратила внутреннее море в медленно умирающий водоём. Историки не спорят с этим. Но вопрос, который почему-то редко задают вслух: а что сделали независимые государства, когда получили и реки, и каналы, и поля в своё полное распоряжение?

Ответ написан на спутниковых снимках.

Советский Союз, как ни странно, пытался исправить то, что сам же и сломал. В недрах плановой экономики существовал грандиозный проект — разворот сибирских рек на юг. Иртыш, Обь, Тобол, Ишим — по замыслу инженеров, их воды должны были пойти в Среднюю Азию, напоить Арал и превратить засушливые степи в цветущие угодья. Над проектом около двадцати лет работали 48 проектно-изыскательских и 112 научно-исследовательских институтов, включая 32 института Академии наук СССР, 32 союзных и 9 республиканских министерств.

Масштаб был дореволюционно-фараонский.

И кое-что даже построили. Канал Иртыш — Карагандá длиной 459 километров был прорыт в 1962–1974 годах. Потом появился Кулундинский магистральный канал — 182 километра от реки Обь до Кулундинской степи Алтайского края, строился с 1973 по 1983 год. Это были не чертежи и не обещания — это были реальные сооружения из бетона и земли.

В 1986 году, в разгар Перестройки, под давлением общественной критики проект свернули. Реки Сибири решили не трогать — в том числе из опасений навредить малым коренным народам Западной Сибири. Арал остался без дополнительного питания.

И тут история делает кое-что интересное.

После 1991 года независимые республики — Узбекистан, Туркменистан, Казахстан — получили полный суверенитет над своими реками и ирригационными системами. Советских плановиков больше не было. Москва больше не указывала, сколько хлопка сеять. Можно было переориентировать экономику, сократить орошаемые площади, договориться о совместном управлении водными ресурсами.

Узбекистан по-прежнему называет хлопок «белым золотом» — oq oltin.

По данным, которые приводит источник, страна ежегодно производит до миллиона тонн хлопкового волокна — около 4–5% мирового производства. На экспорт уходит 700–800 тысяч тонн, что составляет примерно 10% всего мирового экспорта хлопка. По производству Узбекистан держится в первой десятке мировых производителей, по экспорту — в первой пятнадцатке. Точность этих цифр относится к периоду, описанному в источнике, и с тех пор могла измениться, но порядок величин сохраняется.

Хлопок остался. Каналы остались. Арал продолжил уходить.

Я не собираюсь рисовать карикатуру — будто независимые государства злодейски добивали море ради наживы. Всё сложнее. Хлопок — это рабочие места, это валютная выручка, это социальная стабильность в странах, которые после распада СССР оказались в крайне уязвимом положении. Экономика не разворачивается по щелчку пальцев, даже если очень хочется.

Но именно поэтому разговор об ответственности должен быть честным с обеих сторон.

Когда школьные учебники в Средней Азии представляют Аральскую катастрофу исключительно как преступление советской системы — это неполная история. Не ложь в деталях, но ложь в умолчании. Потому что самый стремительный этап катастрофы пришёлся на годы, когда советской власти уже не существовало.

Назовём вещи своими именами: выгоднее иметь готового виновного, который уже не может ответить.

Есть ещё один слой этой истории, о котором говорят редко. Проект разворота сибирских рек закрыли в том числе потому, что он вызвал бурный протест — в самой России, среди экологов, писателей, общественных деятелей. Люди боялись, что масштабное вмешательство в гидрологию Сибири навредит природе и коренным народам севера. Это была реальная забота о реальных людях.

В итоге реки Сибири остались нетронутыми. Арал продолжил мелеть.

Так и получается: куда ни повернись — виноватыми оказываются одни и те же. Повернули бы реки — разрушили экологию Сибири и ущемили коренные народы. Не повернули — погубили Арал и теперь отвечают за это в чужих учебниках.

Это не оправдание советской системы. Это наблюдение о том, как устроена историческая память, когда она служит политике, а не истине.

Аральское море начало уходить при одной власти. Но большую часть пути оно прошло уже без неё. Эта деталь неудобна для любой простой версии событий — именно поэтому её так редко выносят на первую страницу учебника.

Море не знает государственных границ. Вода не читает политических деклараций. Она просто уходит туда, куда её забирают.